ПОЭМЫ




СНЕГУРОЧКА

лирическая поэма
___________________________________

1

Там, где хмурые сосны сурово молчат,

Там, где филины стонут и совы кричат,

Где березы, тоскуя о лете,

Розовеют в туманном рассвете,


Там, где заячьи петли да волчьи следы,

Где не тают до лета зеленые льды,

Там, где бел ослепительно иней

(На свету, а в тени — темносиний), —


В том краю моя тихая радость жила —

Как березка, стройна, как зайчишка, бела,

Длинноногая милая дурочка,

Недотрога, дикарка, Снегурочка.


Где живет она — так я узнать и не смог.

Но ведь был же у ней где-то там теремок

Под снегами засыпанной елью

С белоснежной девичьей постелью!


По заросшим оврагам, по голым буграм

Я на лыжах к ней в лес прибегал по утрам.

Глядь — она уж идет мне навстречу,

А откуда — никак не замечу!


Много дивных морозных и солнечных дней,

Проведенных с утра и до вечера с ней

В заснеженном лесу за опушкой,

Был я счастлив с моею подружкой.


Но она не пустила меня в теремок

Погостить. А я тоже так больше не мог...

Каркал ворон, кричала лисица

В день, когда нам пришлось разлучиться.

2

Был я болен. Лежал у окна

Равнодушный, бессильный, горячий.

Голубела в окне тишина

Перед взором тупым и незрячим.


Ни слова, ни события не

Отдавались в бесчувственном теле,

Но, далекие, как на войне,

Канонадою слитной гудели,


Приглушенные, как за стеной.

Шумной пристанью жизнь отплывала,

И зияла меж нею и мной

Чернота рокового провала...


И зияло окно, дочерна

Темнотой наливаясь ночною.

Вдруг явился в киоте окна

Милый лик, мое чудо лесное:


Вся в сиянии лунных лучей,

Вся в мерцанье снежинок одета,

И знакомые звезды очей

С выраженьем любви и привета.


Ухватившись рукой за карниз

И к стеклу прижимаясь, в надежде

Она шепчет: "Голубчик, вернись,

Я уже не такая, как прежде.


Приходи в мой дворец ледяной, —

Нам отец разрешил обвенчаться.

Делай все, что захочешь, со мной,

Только чтобы уж не разлучаться!


Мой отец не жалеет казны

На меня — разорится для свадьбы!

Приходи, приходи до весны,

Не успеешь — ах! — не опоздать бы..."


Отшатнулась — и нету ее,

Как всегда при прощаньи бывало.

...Я опять полетел в забытье,

В черноту рокового провала.

3

А когда я очнулся от долгого сна,

То уж пела капель, что вернулась весна,

И улыбки сияли на лицах

В день, когда я покинул больницу.


На крыльце отбивающий дробную трель,

Меня в общем-то холодно встретил апрель —

Он, по-моему, тем возмутился,

Что ходить я совсем разучился.


И хоть с палочкой я упражнялся полдня,

Но и с ней плохо слушались ноги меня,

И в гостях у весны синеокой

Был я полон печали глубокой.


Как-то к соснам знакомым, покинув людей,

Потихоньку ушел я с печалью своей,

Но и здесь, на заветной опушке,

Я не встретил любимой подружки.


Сообщила сорока мне грустную весть:

"Не успел еще первый подснежник отцвесть

На проталинке у краснотала,

Как Снегурочки нашей не стало.


Когда начало таять, случилась беда —

Просочилась в дворец снеговая вода,

Подмочила меха и наряды,

Затопила подвалы и склады.


А потом повалились несчастья на них:

Разорился отец, не явился жених,

Зной безвременный, сушь... Ох, и тяжко

Перед смертью страдала бедняжка!"


Боже мой! Дорогая, прощай! И прости,

Что не смог я прийти, прибрести, приползти,

Отвести, отмести все напасти,

Из горсти тебя вырвать, из пасти!


Спи же с миром. И пусть ключевая вода

Не смолкая журчит и не гаснет звезда

Над твоей колыбелькой лесною,

Над могилкой твоей ледяною,


Где семь карликов скорбно на страже стоят.

В ожидающем взоре надежду тая,

И безмолвно, как я, вопрошая:

"Ты проснешься, проснешься, родная?.."

1941

ПРЕСТУПНИКИ

Постой, читатель! Ты куда?

А говорил про долг, про совесть!

Пойдем, я поведу туда,

Где совершится эта повесть.


У плотно запертых ворот

Не будем ждать мы с узелками,

Когда зевнет их черный рот —

Мы просочимся через камень.


Через широкий двор пустой

Прожектор бросит наши тени

К полуподвалу. Стоп! Ступени...

Площадка, коридор...Постой,


Сюда...Вот здесь, за этой дверью...

— Нет, нет, никто не слышит нас.

В живых видениях теперь я

Свой воплощу скупой рассказ.


...Не загремят в замках ключи,

Не вздрогнут узники при этом.

От голой лампочки в ночи

Все залито слепящим светом:


Две койки, табурет, одно —

Под самым потолком — окно

С тем, чем тюрьма славна от века, —

С решеткой, и два человека.


Один — уже немолодой,

С тяжелым беспокойным взглядом

И несмываемым нарядом

Наколок, желчный и худой,


Другой — на двадцать лет моложе,

Красив, но тоже изможден,

Недвижен, прям — как пригвожден,

И, видно, обмирает тоже,


Когда из звучной тишины

Какой-то шум уловят уши.

С безумьем борются их души,

Все чувства их накалены,


Их лиц бескровных белизна —

Свидетельство таких страданий,

Что ты в них смертников узнал

В часы бессонных ожиданий.


О, сколь две разных жизни ждут

Одной карающей кончины,

О, сколь две разные причины

Их обрекли на встречу тут!


Они сидят почти-что рядом,

Но так безмерно далеки,

Невидящим уставясь взглядом

В душ потайные уголки.


Что там у них? В кровавом смраде

Жертв истязаемых глаза?

Иль неотертая в досаде

Ребенка робкого слеза?


Нет, не представишь и натужась,

Что так сжимает их сердца,

Какой невыразимый ужас —

Жизнь за полшага до конца.


Невыносимо напряженье!

...Вдруг первый весь пришел в движенье,

Как бы очнувшись, взгляд вперил

В соседа и заговорил:


"Цыпленок пареный, цыпленок жареный,

Цыпленок тоже хочет жить...

Ты, фраер, кто — блаженный, жид?

Что круглишься глазами карими?

А, впрочем, черта ли мне в том?

Мы оба под одним ногтем.

Послушай, что ли, хоть от скуки,

Что я выделывал за штуки.

О детстве — так, скажу два слова:

Оно — как мутное пятно.

Отца не знал — не мудрено —

Он испарился, лишь основа

Меня заложена была.

Мамаша рано умерла.

И я — еще при Николашке,

Хирея на приютской кашке,

Стал сам вести свои дела —

Сначала, чтобы пропитаться,

Немножко приворовывать,

Потом, окрепнув, стал пытаться

И по-большому воровать.

Брал магазины. Гребану —

И сам себе хозяин. Ну,

И попадаться приходилось —

Утюжен вдоль и поперек,

Но кости в целости сберег,

А кожа — только задубилась.

Зато какой я стал мастак:

Дела обделывал — вот так!

Вот жизнь! — С карманом полным денег

Придешь в богатый ресторан,

С шикарной девкой на коленях

Жрешь блюда из заморских стран,

Потом: "Извозчик!" — и летишь...

В глазах шпаны какой престиж!

Однажды мы, четыре пары,

Отдельный взяли кабинет

Ну, поварам задали жару!

Вот это, братец, был обед!

А после, ночью, в Грандотеле,

Своих милашек мы раздели —

Сорвали шелковый наряд

И приласкали всех подряд,

Какая чья — не разбирая..."


Он сладострастный стон исторг,

И свет его земного рая

В глазах на миг зажег восторг.


...Но тут вдали, из коридора

Раздался мерный стук сапог.

Все ближе, ближе... Как у вора

Весь вид вдруг измениться мог! —


Синей стены, белее мела,

Он задохнулся онемело,

Застыл, и незакрытый рот,

Готовый разразиться криком,


Зияет, и во взоре диком

Животный страх. Сейчас... Вот-вот...

Но нет, проходят. (Ожиданья

Другого подошли к концу).


И вор, как рухнувшее зданье,

Осел. И слезы по лицу...

А тот? А тот "цыпленок жареный"

Лишь потускнел глазами карими.


Все стихло. Лишь бессонный свет

По-прежнему их облучает.

Ничто тоски не облегчает.

Покоя и забвенья нет.


И сон их пожалеть не может,

И бодрствованье только множит

Бессонных дум враждебный строй.

...Тогда заговорил второй:


"Вот я у смертного порога,

И страшно мне. И жалко мне,

Что жил я в мире так немного...

Все кажется, что я во сне —

Что вот проснусь, взгляну в оконце

Веселой комнатки моей,

Увижу вновь простор полей,

Цветенье трав, сиянье солнца..."


В о р

"Молчи, дурак! И не скули —

И без твоих рыданий тошно!"

Ю н о ш а

"Ты прав. Прости. Я распалил

Мечты. Но, право, не нарочно.

Я вырос в ласковой семье,

Я в детстве не был обездолен.

И если приходилось мне

Читать про горести и боли,

Я лишь поплачу иногда.

Болезни, голод и нужда,

Насилие и униженье —

О них я знал не по себе.

Я не приучен был к борьбе

И никогда не жаждал мщенья.

А в школе я тщедушным был

И всех товарищей моложе,

Но их восторженно любил,

И все меня любили тоже."

В о р

"Любил, любим!.. Ты сделай честь,

Скажи, как очутился здесь?"

Ю н о ш а

"Да, коротко: пришел я к вере

В мощь деятельного добра.

И вот, когда открылись двери,

Когда пришла моя пора,

Я выбрал трудную дорогу,

Зато прямую, как струна.

Точней, когда пришла война,

Я подошел к ее порогу

И крикнул: "Крови не пролью!

А если кровь нужна — мою

Возьми!" — Не мог я быть солдатом!

Не встал я под ружье с набатом,

Ударившим по всей стране.

Как это — стать убийцей? Мне?

Всем людям я хочу быть братом!"

В о р

"Ты что же, дезертир?"

Ю н о ш а

"О нет,

Я сразу отказался, честно.

Судили. Через пару лет

Опять призвали. Снова — "нет".

А прочее тебе известно."

В о р

"Ах, он всем брат! Как интересно!

Всех любит! Ну-ка, ты, щеня,

Теперь послушай-ка меня.

Вот я, твой старший брат, к примеру,

Пришел бы этак на фатеру

К тебе под утро. Ты с женой

Блаженствуешь под одеялом.

Уж я тебе пустил бы сало, —

Но только позже, милый мой! —

Сперва б я бабочку пощупал,

Задрал ей ножки к потолку.

А уж потом...Клянусь хоть пупом,

Что ты бы на своем веку —

Конечно, если б жив остался —

До самой смерти не пытался

И вспомнить-то, что я твой брат!

И ты б людей возненавидел,

Как я теперь..."

Ю н о ш а

"О, жизни ад!

Я раньше этого не видел.

Не мог ни чувствовать, ни знать,

Что в мире, в душах так нечисто.

И первый для меня удар

Был этот мировой пожар,

Который разожгли фашисты.

Отца убили у меня

И над сестрою надругались."

В о р

"Ты ж мщенье на тюрьму сменял!"

Ю н о ш а

"Молчи, я и теперь не каюсь.

Твои насмешки — злобный лай.

Вертись, лови свой хвост, кусай!

Я в самом деле заблуждался,

И ты, как видно, вправду зверь,

Каким рисуешься теперь.

И побежденным оказался

Мой слабый, мой нетвердый дух.

О, как мне тяжко это вслух

Сказать себе перед кончиной!

Как жаль! Но надо быть мужчиной.

Я виноват, и наказанье

Я принимаю...Видит Бог,

Что жить иначе я не мог,

Что велико мое страданье..."


Его глаза еще горели,

Когда он кончил говорить.

И страстные слова согрели

Бескровность щек. Но вновь залить


Их неожиданную алость —

Как слабый огонек костра

Холодный дождь — спешит усталость.

Костер погас. Уж не остра,


Уж притупилась сердца мука.

Безмолвие, тоска и скука

С изнеможением слились

В одну предутреннюю слизь,


Как в непогодь земля и небо.

И, наконец, пришел к ним сон.

О, как давно у них он не был!

О, как давно желанен он!


Спит вор. Глаза полуоткрыты.

Страшна белков стеклянных муть.

На серости щеки небритой

Синеет шрам. Клокочет грудь,


И ругань с мерзкою слюною

Сквозь зубы желтые течет...


Спит юноша. Меня влечет

Как теплым ветерком весною


Холодную росу лица

В забвеньи скорого конца

Незримой ласкою овеять.

Дрожат ресницы...Вдруг живее


И глубже он вздохнул во сне, —

Быть может, о своей весне...

1946