ОБЛОМАННОЕ ДЕРЕВО




ПОСЛЕ БОЛЕЗНИ

Вчера, впервые встав с постели,

Я из больничного окна

Следил, как весело летели,

Как пели капли дотемна.


А нынче рано, до капели,

Я вынес в сад больную грудь.

И слезы в сердце закипели,

И захотелось вдруг заснуть.


Не по дорожке — без разбора,

Не наяву и не во сне,

Я брел тихонько вдоль забора,

Устало радуясь весне.


И хоть еще как лед холодной

Рукой я веточку держал,

Мне призрак смерти безысходной

Уже теперь не угрожал.

1941

***

Убрали трап. Качнулось судно,

Куда-то вбок пошел причал,

И, надрывая сердце, нудно

Гудок прощальный закричал.


Пустеет пристань. Опустились

Платочки тех, кто провожал.

Вцепившись в поручни, я силюсь

Не разрыдаться. — Так мне жаль...


Слепит заката свет зловещий.

Великой скорбью грудь свело.

Одно вдали еще трепещет

Косынки белое крыло.


У надвигающейся тучи

Как по линейке срезан низ.

"Родимая! С той дальней кручи

Еще, еще раз оглянись!"

* * *

Уже не рано. Еще не поздно. —

Начало ночи и дня предел.

Все разрастаясь, узор морозный

Опять на стеклах заголубел.


В руках держу я забытый снимок —

Запечатленный мгновенья след.

Оно застыло в чертах любимых,

Еще не ждущих грядущих бед.


Густеет сумрак. Над снимком старым

Склоняюсь, глядя на образ твой,

И словно снова судьбы удара

Я жду с подставленной головой.

* * *

Большая кровавая лужа

В небе отражена.

Рядом такой неуклюжий

Барак в четыре окна,


Забор, два тополя, будка

Собачья, и все в крови.

По луже плавает утка.

"Уточка, плыви, плыви!" —


Это говорит девчурка.

А утка, нырнув, окунается,

Показывая зад."„Шурка, Шурка,

Скорее иди, начинается!"


Девочка домой убежала

Слушать по радио сказки,

А солнышко на земле полежало

И тихонько закрыло глазки.

* * *

Оттаяли тусклые стекла,

Окна переплет потемнел.

Его древесина намокла,

Набухла, как сердце во мне.


А мне у окна не сидится.

Устал я на волю глядеть.

Манит одинокая птица

Меня далеко улететь —


Туда, где открылась для взоров

Зовущая вдаль высота...

Но нет! Недоступных просторов

Жестокая правда проста.


Жестокая правда — стремиться

Куда-то, но, зная тщету

Стремленья, смиряясь, томиться

Неволей — в тюрьме ли, в быту.


И только пред вечным покоем

Я все без упрека приму,

Целуя с прощальной тоскою

Зари золотую кайму.

* * *

Значит, весна наделила силой

Или проржавели цепи звенья —

Иначе как бы, больной и хилый,

Брешь проломил я в стене забвенья?


Здесь, в средоточье тоски и тлена,

Свет засиял в глубине проема,

Хлынула яблонь цветущих пена,

Запах сирени, и дыма, и дома,


Песнь соловьиная...Вижу я небо

Над головой, и оно бездонно.

Вот бы, как в раме, теперь в окне бы

Ты появилась, моя Мадонна!


Ты ведь не стала бесплотной тенью,

Я ведь по-прежнему юный, чистый, —

Нам ли с тобой не дышать сиренью

И не внимать соловьиному свисту?..

1942

Ново-Ивановское (Чебулинское)

В ЗАТВОРЕ

Памяти отца

Юность, прощай, и любовь, прощай.

Прощайте, надежды, мечты и страхи!

Я болен отлетом гусиных стай,

Постриженный жизнью самой в монахи.


За этою за вековой стеной

Под сводами каменными базилики

В молитвенном бденьи порой ночной

Я слышу гусей позывные клики.


А там, куда гуси теперь летят,

Бесовское зло в миру торжествует,

И люди в слепом безумии мстят

Друг другу, и друг лжесвидетельствует.


Юность, прощай! И прощай, покой:

У бедного инока бред — или бредни

Одни в голове о тщете мирской,

О скверне людской на святой обедне.


На чахлых стволах завитки бересты.

Вкруг дикого острова — дикое море.

И молча угрюмо хранит монастырь

Бессильные слезы, бессонное горе.

12.6.43

10-й барак. День отдыха

* * *

Я знаю: сердце биться перестанет,

Застынет взор остекленелых глаз,

И все в загадочную вечность канет

В неведомый, но неизбежный час.


Но и теперь уже я жить не в силах!

Обломанное дерево, стою

Без листьев, без плодов — я не взрастил их!

И сушит ветер голову мою.


И тем сильней страшусь я зимней стужи,

Чем меньше греет летнее тепло,

И тем томительнее сердце тужит,

Чем очевидней то, что все прошло.

* * *

Согреет солнце зимний небосклон.

Пройдет весна в цветении сирени.

А летний зной смягчат густые тени,

И до листка сгорит осенний клен.


Так — год за годом. Жизнь, ты явь иль сон?

Зачем твой мрак и вспышки озарений,

И глубина падений и прозрений,

И крик ребенка, и предсмертный стон?


Ты вновь и вновь смыкаешь круг извечный

Рождений и смертей, велик и мал.

Приходит и укачивает вечер

Всех, кто за долгий, трудный день устал.


И я иду по кругу. И моя

К истоку повернула колея.

15.8.43

Картофельное поле. Сторожба

В РАЗЛУКЕ

Ветер волнует ковыль,

Грустное время пророчит,

Кружит взметенную пыль,

Дать ей покоя не хочет.


Что-то и я загрустил,

Вспомнил о близких — о дальних!

— Память, — стучусь я, — впусти,

Я твой смиренный печальник.


Много для вражьих сердец

Отлито пуль молодецких...

Где ты закопан, отец,

На островах Соловецких?


Надо судьбу принимать, —

Так уж от века ведется.

Тщетно ждала тебя мать,

Да и меня не дождется.


Вот и томится с утра

Сердце сиротской тоскою.

Нас разделяет, сестра,

Горькое море людское.


Ждали вы, мать и сестра,

Мужа и сына и брата...

Кружится пепел костра,

Дым улетел без возврата.


Там, где цинготной десной

Грыз я искрящийся трепел,

Пыль на дороге степной.

Это души моей пепел.

21.8.43

Деловой двор. Картофельное поле.

Сторожба. Папочкин день рождения.

"Праздничное угощение" в ложбинке

у картофельного поля.

* * *

Е.П.

Так больно томило и ныло, и пело,

Что грудь исторгала мучительный стон.

В ту ночь расцвело озаренное тело,

И сердце раскрыло свой первый бутон.


Его я тебе протянул на ладони,

Но ты не коснулась брезгливо руки.

Я был безутешен, обиженный до не-

Возможности жить от стыда и тоски.


Но шли потихоньку года вереницей,

И листья шумели, и снег выпадал.

И реже минувшее стало мне сниться —

Я пение первой любви отстрадал.


А дивная песня в журчании быта

Незримо живет, как под снегом родник.

Ничто не погибло, ничто не забыто,

Хотя я с годами к молчанью привык.


И если нам впредь суждена еще встреча,

Я даже не вспомню свой стыд и свой страх.

Легко положу тебе руки на плечи

И в лоб поцелую, и молвлю: сестра.

* * *

Жизнь разбита. Раны застарели,

Затянулись тусклой синевой.

Только вздрогну от весенней трели,

И опять лежу как неживой.


Только все еще надеюсь (где я

Наслыхался всякой ерунды?)

Повстречать такого чародея,

Что мне даст испить живой воды.


Вспыхнут щеки молодо и гневно,

Позабудет сердце про тюрьму,

И очнется спящая царевна,

Запоет в высоком терему.


Запоет так нежно и так внятно,

Как в давно забытые года.

Заиграют солнечные пятна,

Зажурчит подснежная вода!


Вырастут невидимые крылья,

И тогда взлечу я наяву,

И открою всем, что прежде скрыл я,

И себя Поэтом назову!


...Как вы растравляете, моменты

Грез от пробужденья до гудка!

Но за дело. Ждут нас инструменты

Творчества — лопата и кирка.

1943

* * *

Живешь: работаешь и спишь...

Мелькают месяцы и годы.

Но вдруг очнешься: неба тишь,

Тысячезвездной ночи своды,


Встреч на моем пути земном,

Стеченья обстоятельств тайна —

Все возвещает об одном:

Я в этом мире не случайно.


Наутро серая среда

Забот, наполненных тревогой,

Опять предстанет, как всегда,

Однообразной и убогой,


Но то, что было мне дано

Принять, как непорочной деве,

Живет во мне, как плод во чреве,

Как в почве всхожее зерно.

13.12.43

Стационар 10 барака