В ТОСКЕ ТЮРЕМНОГО БЕЗДЕЛЬЯ




* * *

За решеткой окна, за высоким забором

Над невзрачными пятнами сереньких крыш

Бесконечный простор перед жаждущим взором

И в тоске необъятной вечерняя тишь.


Отвернусь, отойду и, в страдании сгорбив

Плечи, не зарыдаю, и вновь подойду,

И паду на лицо в помрачительной скорби —

Так Учитель скорбел в Гефсиманском саду.


Мир! Прощай навсегда. Ухожу без возврата

Надышаться б взахлеб этой жизнью земной!

Насмотреться б на это сиянье заката!

Что ж так рано, Отец, посылаешь за мной?


Что же Ты отдаешь меня на поруганье,

На глумленье привратникам небытия?

Пронеси эту чашу! Я без содроганья

Не могу ее видеть! Но воля Твоя.

* * *

В тоске тюремного безделья

Моей мечтою рождена,

Ты мне свое подносишь зелье,

А я, — я пью его до дна.


И захмелев, при свете мертвом,

Средь кучи истомленных тел,

Поверженный, борюсь я с чертом,

Который мне на шею сел.


Глумясь, он образ твой порочит,

Сияющий в моей мечте,

Меня он разуверить хочет

В твоей любви и чистоте.


Но чем поганый призрак гаже, —

Хоть и моя душа пьяна, —

Тем мне ясней: ты в жизни та же,

Что мною воображена.

* * *

Когда-то был я полон грез,

Тоски по девичьему взору.

Средь лунной белизны берез

Дивился звездному узору.


И что ж — оглох я и ослеп? —

Я красоты не замечаю!

Мне всех красот милее хлеб,

Его лишь жду и чту, и чаю.


В мечтах — не мать и не жена,

Не образ друга, ни злодея.

Течет голодная слюна,

Моим вниманием владея.


И нет ни радостей, ни мук,

Ни сил душевных, ни желаний, —

Желудок, как большой паук,

Избавил сердце от страданий.


Он закатал его в комок,

И высосал, и до растленья

Довел, и вот теперь на мозг

Распространяет вожделенья.


Остатки разума тая,

Лежу поруганный, бесправный,

Поверженный в борьбе неравной...

О, неужели это я?!

* * *

Гале*

Любимая, спокойная, простая,

Опять, опять с тобой в разлуке мы!

Опять моих мятежных мыслей стая

Забилась за решеткою тюрьмы.


Опять во сне, обманутый мечтою,

Я губы твои жаркие ищу,

Пред тяжкою твоею красотою,

Дразнящей и манящей, трепещу.


Но есть иная боль в моем томленьи,

Сквозная нить, связующая нас:

Малютки мертвой скорбное виденье,

Встающее в ночной бессонный час.


И эта боль у нас одна с тобою,

И связаны навеки ею мы.

Любимая! Готово сердце к бою —

К борьбе с тоской разлуки и тюрьмы.

1937

* домашнее имя А.Т.Тюрк

* * *

Сердце, тоской окрыленное,

Выпорхни маленькой птичкою

И сквозь решетку тюремную

К милой моей улети,


Глазки ее воспаленные,

Горем убитое личико

Тихой улыбкой смиренною

Ты поскорей освети.


Под кружевною сороченькой

Теплым комочком ласкающим

К верному, мне нареченному

Богом, сердечку прижмись.


Кончится темная ноченька —

Тою же пташкой порхающей

Снова ко мне, заключенному,

Ты незаметно вернись.


Рабство мое подъяремное!

Доля — неволя бессрочная!

Рвется любовь из груди моей,

Жарче любого огня.


Часты решетки тюремные,

Крепки запоры замочные.

Ах, а сердечко родимое

Так далеко от меня!


* * *

Солнышко! Радость весенней тревоги!

Через разрывы туч

Мутные лужи на грязной дороге

Ласковый греет луч.


Лошадь покорная тянет телегу,

Пашни чернят холмы.

Редкие пятна последнего снега

Света поток омыл.


В утреннем воздухе весело, четко

Слышится птичий крик.

Солнышко! Даже в тюрьму за решетку

Луч твой живой проник!


И — чудеса! — там, где, узников старых,

Нас потеснил новичок,

На почерневших замызганных нарах

Высветлился сучок!

1938

В СТАРОМ ДОМЕ

Опушил деревья иней.

Желт и жидок под окном,

Застывает сумрак синий

В одиночестве ночном.


Серебрится сад узорный.

Все заснуло, все молчит,

Лишь родных окошек взоры

Нежно светятся в ночи.


Старый дом! Его уюта

Я ль не оценил сполна?

В нем не страшен холод лютый,

Злая вьюга не страшна.


В старом доме было место

За беленою стеной,

Где спала моя невеста,

А потом и я с женой.


Был я счастлив, был я молод

Меж любимых и родных.

Вьюжной ночью, в лютый холод

Мне пришлось покинуть их.


И пошел я с горькой ношей

Дум в неведомую даль,

Вспоминая про окошек

Сиротливую печаль.


Что ни день — все с большей грустью

Прошлое зову назад.

Неужели не вернусь я

В старый дом, в узорный сад,


На оставленное место,

Где шепталась тишина,

Где ласкалася невеста,

Где осталася жена?

1938

* * *

Хоть и давят тюремные стены,

Хоть я в клетку, как зверь, заключен,

От кошмара безумного плена

Я волшебной мечтой отвлечен.


Я утешен чудесной мечтою

О единстве всего бытия,

Я избавлен молитвой простою

От всегдашней тоски и нытья.


Бог таинственный! Мир беспредельный!

Жизнь, как море любви и тревог!

Вашей песни тончайшей, свирельной

До конца я постигнуть не мог.


Но внимать этой музыке страстной

Каждодневно стремился мой слух,

Красотой его стройной и властной

Упивался мой творческий дух.


И теперь, в тишине заточенья,

Облегченный молитвой, порой

Вновь я слышу далекое пенье,

Как пастушью свирель за горой.

* * *

Когда растают наши сроки, —

А каждый — айсберг иль торос, —

Нас захлестнет волной в потоке

Немых отчаяний и слез.


Собьются с курса в нем надежды

Достичь причала тихих дней,

Их унесет в простор безбрежный

Валов и пенистых гребней.


Лишь в светлом будущем когда-то

Волненье стихнет на часок,

И на вершину Арарата

Осядет взмученный песок.

ХРАБРЫЙ ТРУС

Солдат в бою, моряк в волнах,

Злосчастный узник в одиночке, —

Кто б ни был я — не все ль равно?

В моем нутре гнездится страх.

На склоне "жизнь" я бурной ночкой

Вишу, как камешек в горах

Над бездной "смерть". И лишь одно

С безумством страсти я кричу:

Я жить хочу! Я жить хочу!


Итак, я в самом деле трус?

Притом сижу в тюрьме проклятой

Уже два года на замке.

Я смерти, кажется, боюсь, —

Боюсь, неволею подмятый,

Как схваченный за горло гусь,

Что бьется крыльями в тоске.

Как он кричит, и я кричу:

Я жить хочу! Я жить хочу!


Я жить хочу и буду жить.

И это жаркое желанье

Должно мой нечестивый страх,

Мой ужас смерти победить.

Я очень жить хочу. Страданья

Пора порвать паучью нить,

Пора тоски смердящий прах

Смести. Мне это по плечу.

Я жить хочу. Я жить хочу!

Осень 1939

* * *

Мои одинокие боли

В безмолвных стенах затая,

Подруга ты мне поневоле,

Тюремная клетка моя.


С подъема, еще до рассвета,

И до окончания дня,

Как юная Муза поэта,

Ты не отпускаешь меня.


Ты слышишь мольбы и проклятья,

Но, грубостью не смущена,

Лишь крепче сжимаешь объятья,

Прощая мне все, как жена.


А ночью, когда в исступленьи

Рыдаю, не выдержав, я,

Как нянечка выздоровленья,

Ты ждешь моего забытья.


С мечтами, как стая снежинок,

С тоскою, как злая змея,

Твой раб я, твой ревностный инок,

Тюремная келья моя!


Но изредка в сумрачной тени

Твоей, словно осенью клен,

Восторгом немым озарений

Бываю я преображен:


Со всем примирен и утешен,

Свободен от мук и утрат,

Как солнечный зайчик, безгрешен,

Как вольная ласточка, рад.

1940

В БОЛЬНИЧКЕ

Лежу один на койке.

Устал глядеть в окно.

Никто не знает, сколько

Прожить мне суждено,

Поесть баланды, каши,

Соленого питья

Попить из слезной чаши

Земного бытия.


Порой взгляну на лица

Товарищей-больных,

И сердце затомится,

Как от какой вины.

От ужаса страданий,

От стонов по ночам

Оно болеть устанет

И, как будильник, станет,

Навеки замолчав.


А на соседней койке,

Вчера еще живой,

Теперь лежит покойник,

Накрытый с головой. —

От скверны прирожденной

Излеченный навек,

Навек освобожденный

Счастливый человек.


Ему уже не надо

Печалиться о том,

Что и его, как падаль,

Зароют; и потом:

Какое ему дело,

Где будет догнивать

Отторгнутое тело,

Чужое, как кровать?


Теперь он, дух свободный,

Предстал на Божий суд,

А труп его холодный

Шестерки унесут.

Они закосят завтрак,

Положенный ему,

И подождут до завтра:

Еще помочь кому?


Готов? У нас недолго!

А кто ты был живой —

Никто не знает толком...


Побрызгали карболкой,

И стонет уж другой.