И ОБЕЩАЛА ЖИЗНЬ НАМ ДОЛГИЙ-ДОЛГИЙ ДЕНЬ…




ИЗ ЦИКЛА "ПЕСНИ О ЗЕМЛЕ"
1933—1937 гг.

1
ПРО ЛОПАТУ

Моя работа — солнечное счастье,

Моя лопата — терпеливый конь,

И даже неурочное ненастье

Лишь только разжигает наш огонь.


Ни устали, ни удержу нам нету.

Мир застилает розовый туман,

А время провалилось, как монета,

Опущенная в прорванный карман.


Когда же занемеет поясница,

Расправлю спину, медленно очнусь

И перед тем, как снова позабыться,

Я солнцу благодарно улыбнусь.

2

Однако действительно поздно.

Что ж, видно, пора и домой.

И туча надвинулась грозно,

Подбрюшье висит бахромой.


Последних лучей на пшеницу

Горячие блики легли.

Все чаще мигают зарницы,

Все громче раскаты вдали.


Я чту мировые порядки —

Нам труд, а природе — игра.

Пусть дождь порезвится на грядке,

А я отдохну до утра.


Свободный работник ли, раб ли,

Я сделал работу свою.

Стою, опираясь на грабли —

Собрался идти, а стою...

3
ПРО БЕЗВРЕМЕННО
ПОГИБШУЮ ФАСОЛЬ

Горе-огородник я неосторожный!

Целый день томит мне сердце эта боль.

Нынче на рассвете сжег мороз безбожный

Уж о трех листочках нежную фасоль.


С вечера никак не ждал я этой страсти, —

Вроде потеплело, как луна взошла.

И спокойно спал я, а проснулся — здрасте! —

За окном земля от инея бела.


Я во двор, а там вода замерзла в кадке.

Солнце же сияет, будто в простоте.

Я — бегом на грядки, обжигая пятки,

Но как в мокрых тряпках были грядки те.


Горе-огородник! Чтоб лишился сна я!

Чтоб мне не забыло сердце эту боль!

О моей беспечной глупости не зная,

Так мне доверялась юная фасоль!

4
ПО ДОРОГЕ ДОМОЙ

Иду с работы полевой —

Крестьянин ведь теперь я! —

А над моею головой

Горят жар-птичьи перья.


Миную мостик, водоем,

Кусты чертополоха...

Мне с миром хорошо вдвоем,

Да и с собой неплохо


Вон на горе стожок, гумно,

Какой-то человечек.

Я на него смотрю давно

Поверх сосновых свечек.


С закатным солнышком в окне

Игрушечный домочек,

А рядом — черточки свиней,

Теленочка комочек...


Как раз туда лежит мой путь,

И я боюсь, что можно

Всю эту прелесть как-нибудь

Смахнуть неосторожно.


Но великан я добрый, я

Не трону этот домик —

Пусть в нем живет его семья

И сам счастливый гномик.


(А должен вам сказать, друзья:

Счастливый гномик этот — я!)

5
ЗДЕСЬ

Расщедрясь, судьба даровала

Нам эти поля и леса.

Кукушка нам здесь куковала

Все двадцать четыре часа;


Все лето, как малые дети,

Орали в горах журавли,

А с гор на луга на рассвете

Молочные реки текли.


А что за луга здесь! Ну просто

Сплошные леса из травы! —

Будь хоть двухметрового роста,

Войдешь — не видать головы.


Здесь, за руки взявшись, на склонах

Березки ведут хоровод,

Здесь в ивовых кущах зеленых

Застенчиво речка поет.


Дурманят здесь запахи ночи,

А росы ее холодят;

Здесь звезды, как мудрые очи,

На нас с пониманьем глядят.


Как травы, как птицы, как дети —

Загробная жизнь не для нас! —

На этом мы счастливы свете,

Мы в вечности — здесь и сейчас.

6
ХЛЕБ

Хлеб! Наша надежда, кормилец ты наш!

За радость и труд, за любовь и заботу,

За каждую каплю пролитого пота

Ты золота зерен без счета нам дашь!


Велел ты ни рук, ни спины не жалеть,

Вспахать эту землю и щедро засеять,

И всходы полоть, и любовно лелеять

Колосья, пока не начнут тяжелеть.


Велел не жалеть материнских забот

От ранней весны до осенней прохлады.

И солнечной жатве, как празднику, рады

Мы, зная, что днем этим кормится год.


Кормилец, любимец, воспитанник наш!

В тебе наша жизнь, но в труде наше счастье.

За это радение в зной и в ненастье

Ты золотом зерен сторицей воздашь!

НА СТАРОМ МЕСТЕ

Давно в безмолвии ночном

Я здесь твоей любви искал.

Но ты не стала мне близка, —

И в сердце, что тобой полно,

Теперь страдание одно

И неотступная тоска.


С тех пор я жалостно люблю

Чужой горящий мукой взор.

Его тоску, мольбу, укор,

Собачью преданность ловлю, —

И узнаю тоску мою,

Любви отвергнутой позор.


Луной печально освещен

Окна знакомого карниз.

Я снова здесь. В ночную высь

Оцепеневший взор вперен.

Я, скорбью лютой одурен,

Опять кричу: вернись! вернись!

* * *

Любимая, не уходи!

Что смотришь, не мигая,

Как на врага? Ну, погляди —

Похож ли на врага я?


За грех ошибки роковой

Я уж с лихвой наказан.

Да и тебе угрюмый твой

Вид противопоказан.


Я пред тобой кристально чист!

Поверь же, — нет, не лгун я.

Пусть будет ясен и лучист

Твой светлый взор, колдунья!


Ну что вздыхаешь тяжело,

Молчишь? Давай мириться!

А то, что было, то прошло

И впредь не повторится.


Берешь назад свои слова,

Чтоб больше не совался?..

Да, да, я глупый, ты права...

Как я истосковался!

* * *

Сквозь мглу дождливого тумана

Смотрю я в мир, смотрю я вдаль,

Читаю древнюю скрижаль

Бессмыслицы или обмана.


Лежит уныло по ложбинам

Осенний сумрак рыжих трав.

Цепляться за холмы устав,

Туман спускается в долину.


Мертво и пасмурно. Но вдруг

Живительно, как откровенье,

Пробилось солнце, и в мгновенье

Преобразилось все вокруг!


И в этом блеске, взор слепящем,

Такой покой, такая тишь,

Что сердце, робкое, как мышь,

Боится биться в теле спящем...

* * *

Был я хмурый и усталый,

Был я выжатый, как губка.

На порог снежочек талый

Принесла ты мне, голубка.


Села бережно напротив,

Развернула вышиванье.

Я всегда ценил твой профиль,

Но и фас — очарованье!


Тараторишь без умолку

Про своих подруг, про Лидку,

А проворная иголка,

Знай, протягивает нитку.


И почти что не стесняясь,

Я подсаживаюсь рядом,

Оживаю, опьяняясь,

Отравляясь медом, ядом.


Ты не можешь от платочка

Глаз отвесть, склонилась низко.

А пылающая щечка

Так и жжет, и близко-близко!


Но внезапно резко встала,

На часы ты смотришь строго...

Завтра вновь снежочек талый

Принеси мне, Недотрога!

* * *

Свет виденья неземного,

Царь небесный. Дух святой!

Я, мятежный и пустой,

Пред Тобой с молитвой снова.


Осуди меня не строго! —

Я несчастен, в существе:

Так в бессонной голове

Тараканьих мыслей много.


Я наощупь в мрак бреду

Средь чернеющих проталин,

И покорен, и печален,

Словно кляча в поводу.


Ночь глухая. Бред в мозгу.

Мозг опутан паутиной.

И над смертною рутиной

Взор поднять я не могу.

* * *

В спокойствии широком отдыхает

Дорога. Спят поля и дальний лес.

Как благовест, плывет и потухает

Мерцающее марево небес.


Окрашены последними лучами

В багряно-изумрудные тона,

Березы с вдруг притихшими грачами

Поражены: такая тишина!


Как будто храм высокий и чудесный

Невидимо природой возведен.

Хор ангелов вверху толпою тесной

Поет с листа божественный канон.


А я — внизу, охваченный волненьем

Пред ликом умирающего дня,

Слежу за надвигающейся тенью,

Которая накроет и меня...

* * *

Спокойно-счастлив я:

Конечно, ты согласна!

И в мир рука моя

Уверенно и властно

Туда, где даль ясна,

Протянута широко,

И на тебя, жена,

Сияя, смотрит око.


Жена! Простое, но

Пленительное слово!

Победный клич оно

В борьбе за жизнь, основа

Того, чтобы века

Здесь жизнь не преходила.

Прощай, моя тоска!

Любовь, ты победила!

1935

* * *

Растет цветок в углу забытом

И глохнет средь травы густой.

И я живу в заботах быта

И зарастаю суетой.


Без ярких чувств, без мыслей новых,

Без слов правдивых и прямых,

Покорно ко всему готовый,

Жую я серых будней жмых.


У окружающих в неволе,

Принес я в жертву жизнь мою.

Так хочет Бог... А не Его ли

Я этим самым предаю?


...Цветочек тянется и вянет,

Не в силах выбиться из трав.

И сил былых уж у меня нет.

Я жил не так, я был неправ!

ОКТЯБРЬ

Тихо и пусто. Октябрь!

Снега и стужи преддверье.

Небо — сегодня хотя б

Не обмануло доверия.


Листья мертвы, на сосне

Только лишь хвоя живая.

Словно собака во сне,

Ветер скулит, подвывая.


Желтым лугам не в пример,

Черен клин вспаханной пашни

Зяблевый. Зябок и сер

День, словно позавчерашний


Вечер. Средь далей пустых,

Грустный, без дома, без родины,

Прячась в глухие кусты,

Бродит октябрь юродивый.


Галки, как тени, безмолвны.

Долгие, долгие сумерки.

Света последние волны

Таяли, тухли — и умерли.

* * *

Раскрыть глаза и взор возжечь,

Вперив его в немой простор,

И дать по жилам жизни течь

Рекой, сметающей затор.


На миг один я стану чужд

Себе, жене, друзьям и всем.

На миг я скину бремя нужд,

Чтоб вновь принять его затем.


Сверканье красочных картин,

Мороз, студящий потный лоб,

Залитый солнцем миг один,

Мгновенный солнечный потоп —


Затем опять — окно, стена,

Привычный круг обычных дел.

А ночь в окне темна, черна...

Но я — постиг! Но я — глядел!

* * *

Среди нагроможденья льдин,

Там, где застыла тьма немая,

Смиренный раб, я жил один,

Лишь гласу вечности внимая.


Но не хватило силы мне.

Я стал искать себе подругу.

И шел в морозной тишине

Все дальше к солнечному югу.


Пришел я в царство знойных ласк

И пряно дышащих растений,

Но голова моя зашлась

От ядовитых испарений.


И вот, изведав душный плен

Страстей, и радостей, и горя,

Я получил за них взамен

Тоски необозримой море.


И вновь один, гляжу я вдаль,

На север простирая руки,

А ненасытная печаль

Мне горшие готовит муки.

* * *

Мучительное счастье новой песни,

Тоска еще неясного напева!

Он возникает где-то в поднебесье,

Он проникает в душу дерзко, смело,

И рушится привычек равновесье.


Испуганно, устало, отчужденно

Смотрю вокруг, застывший без движенья,

На круг забот и дел своих поденных,

На это карусельное круженье

Событий, дней, уж на смерть осужденных.


Спускается густой туман, и совы

Кричат в ночной тиши, глухой и серой.

А в сердце отпираются засовы,

Растет, растет сиянье новой веры,

И ноет обжигающее слово.


То скорбные ликующие звуки,

То песнь приговоренных к смертной казни —

Рыданья, стоны, слезы, лица, руки,

Удары грома... О великий праздник

Для душ, изведавших мирские муки!

ПРЕДВЕСЕННЕЕ

В заботах о насущном хлебе

Я обессилел, изомлел,

А хмель весны, бродящий в небе,

И сахар снежный на земле


Земными радостями манят,

Своей доступностью дразня.

Но нет, они не одурманят,

Не совратят с пути меня!


В своей душе обвел я мелом

Черту вокруг безумных чувств, —

И мир, как лист бумаги белой,

Сурово холоден и пуст.


На нем ведет прямую строчку

Моя упорная стезя,

И провести не дома ночку

Мне, понимаете, нельзя.


Тяну я эту писанину

Не для того, чтоб быть в чести, —

Свой крест отца и семьянина

Хочу достойно пронести.


...Хоть и лошадке вот хотелось

Достойно провезти свой воз.

Ан стая воробьев слетелась

На свежевыпавший навоз!

* * *

И снег белей, и зори ярче,

И звезды больше раза в два.

Смелей, и радостней, и жарче

В душе неасные слова.


Кружит мне голову пьяняще

Их пенистый водоворот,

Как ослепительный, звенящий

Девичий хохот у ворот.


И нет той радости чудесней,

Когда из пены кружевной

Выходит трепетная песня,

Слепя красою неземной!–


Моя весна, моя невеста,

Моя заветная мечта!

И сердцу в клетке биться тесно,

И беспредельна высота.

НАШ КРАЙ

Суров Сибирский край —

Холмы, таежный лес,

Вдали цепь гор — Алтай,


Простор земли, небес,

Свободный от оков.

Безлюдье этих мест,


Величье облаков

Захватывает дух

Недвижностью веков.


Здесь летом воздух сух.

Палящий солнца луч

Остервеняет мух.


И зноен и горюч

Поблекший небосвод

С каймой лиловых туч.


Но в светлых струях вод

Сверкающей Томи

Поплещешься, и вот


Уж меньше зной томит.

А только ляжет тень

И свет собой затмит,


И догоревший день

С остывшею зарей

Уйдет под ночи сень,


Невидимой струей

Все тело обольет

Прохлада и покой!


Но осень в свой черед

Идет: тайга в огне,

И журавлей отлет,


Трубящих в вышине,

И по утрам мороз,

И иней на стерне;


Сквозь золото берез

Сияют небеса —

Ни туч, ни бурь, ни гроз.


Полны грибов леса,

Исчезла мошкара.

Прощальная краса!


Унылая пора:

С тоскою серых туч

Угрюмый дождь с утра,


И даже солнца луч,

Прошедший сквозь завал

Нагроможденных круч,


Не тот, каким бывал.

Уже невдалеке

Последний перевал


К зиме. Вода в реке

Застыла. Меркнет даль.

Не суйся налегке


За дверь! — Мороз, как сталь,

Как голубой клинок,

Остер. Ему не жаль


Ни щек, ни рук, ни ног.

А ну, домой бегом! —

Мороз сибирский строг.


Встают дымы столбом

Над каждою из крыш.

Бело, мертво кругом.


Везде такая тишь!

Ни звука. Ты один,

Оцепенев, стоишь.


Иди же в дом, иди —

Простынешь, до беды

Недалеко, гляди!


Полгода держат льды

В безжалостных руках

Правления бразды.


Они внушают страх,

Но ты, брат, не робей:

Тираны терпят крах!


Вишь, ожил воробей —

Чирикает „чуть жив",

А прыгает, плебей!


Уж снег сошел. Межи

Полей опять видны

И зелень новой ржи.


Дыхание весны

Все глубже, все свежей

В безоблачные дни,


Но полоса дождей

Весенних подошла.

Тоска томит людей.


Безрадостная мгла

Окутывает май.

Все ждешь, а нет тепла...


Суров и дик наш край!

* * *

В чудесный полдень, тих как никогда, я

Сижу у притененного окна.

А девочка, жена моя, страдая,

Лежит, ребенком будущим больна.


Она на взрытой муками кровати,

Истерзанная, впала в забытье,

И аромат весенней благодати

Сквозь занавеску веет на нее.


И странно мне, и совестно, и больно

Смотреть на исхудавшее лицо

И ожидать беспомощно, безвольно,

Кем стану я — убийцей иль отцом?

26.4.1936

БАБЬЕ ЛЕТО

Солнце низкое давит на веки,

Сыплет рябью слепящей с реки...

Позабыть бы печали навеки,

Излечиться бы мне от тоски.


Закатился бы, молод и весел,

С плотогонами вниз по реке.

Видишь крылья искрящихся весел

Лодки-бабочки там вдалеке?


Не сидел бы, как бука, обижен

Одиночеством зябким в ночи.

Вишь, как светятся глазки у хижин?

Знать, и печи у баб горячи!

* * *

Опять февраль.

Опять голубеют холмы,

И снова снег

От ярких лучей заблистал.

И ты со мной.

И снова счастливы мы,

И воздух так

По-весеннему мягок и тал.


Мы первый раз

Гуляем с ребенком. Он,

Закутанный,

Лежит у моей груди,

Еще погружен

В почти беспрерывный сон,

Но уж открыт

Пред ним весь мир впереди.


А рядом ты,

Как девочка, вновь стройна,

Героем дня

И хорошей людской молвы

Идешь, светясь.

Улыбаются люди нам

И воробьи

Приветствуют нас, как волхвы.

***

Мы лишь немного устали.

Я за любовь не боюсь —

Если мы снова расстались,

Значит, я снова вернусь.


Над покачнувшейся зыбкой

На материнских руках

Ты мне протянешь с улыбкой

То, что нетленно в веках, —


В пене пелен белоснежных

Дочечку, почечку, гроздь

Розовых пальчиков нежных,

Полупрозрачных насквозь;


Наши бессонные ночи,

Наш небосвод голубой,

Теплый живой колобочек,

Слепленный нами с тобой.


Это дышащее чудо

Я подержу не дыша,

И неизвестно откуда

В теле возьмется душа.


И осияет прозренье:

Счастье — любовь и семья.

И никогда подозренья

Мне не нашепчет змея.


И никогда вас не брошу,

Не отрекусь ни на час,

От дорогих и хороших

Женщин моих, а сейчас


Мы лишь устали, вращаясь

В тесном житейском кругу.

Я возвращусь. Возвращаюсь!

Больше без вас не могу!

* * *

Усталый с работы приду я домой,

И стук мой в окошко попросит: открой!


Впустив меня в дом, высока и статна,

С рук на руки дочь передаст мне жена,


Сама же начнет у плиты хлопотать,

А дочка со мной топотать-лопотать,


Таскать меня за нос, за волосы драть,

Посуду хватать — успевай убирать!,


Бояться "козы" и смеяться взахлеб,

Потом, наигравшись, капризничать, чтоб


Немножко похныкав, уснуть на груди...

И будет вся ночь у меня впереди!


Но скрипку настроит за печкой сверчок,

Дверь в сени закроет жена на крючок,


Зевнув, занавески задвинет в окне,

Разденется на ночь и ляжет ко мне.


Какой тут покой! Но на кой и уют,

Когда наши руки, сплетясь, запоют,


Забьются сердца горячо и темно,

И два наших тела сольются в одно


Единое тело...Но каждый в свое,

Очнувшись, мы с ней упадем забытье.


В какое она — не узнаю, а я —

Туда, где шум ветра и крик воронья,


Где в стынущей роще, заждавшись, грустит

Ревнивая Муза, что мне не простит,


Имея права на владение мной,

Работы для денег и счастья с женой.

* * *

Вокруг меня могучий мудрый лес,

Высокий мир божественных творении.

А я смотрю в безмолвие небес

И жду оттуда звездных озарении.


Дождаться прежде не хватало сил,

И мучаясь, но не желая сдаться,

Я снова ждал и снова приходил —

Заговорить, домучиться, дождаться.


Ночь, как дитя заботливая мать,

Укрыла чащу пеленой тумана.

Как грустно все на свете понимать

И принимать себя как графомана.


О как я не даю себя увлечь

Мечтам! Но этот камень преткновенья,

Надежда, что еще одно мгновенье,

Совсем немного, и польется речь...